Семь детей и сотни чад

С боями он вырвался из полууголовной среды и стал священником. С тем чтобы через десять лет стать авторитетом у воров. Самым настоящим.

Как-то в одном из киевских монастырей довелось наблюдать занимательную картину: люди в рясах обмениваются компактами группы Dire Straits. Если бы не облачение действующих лиц — прямо эпизод с нелегального сборища меломанов 70-х: те же бороды, патлы… Когда же один из них сел в видавший виды микроавтобус и завел мотор, я понял, что упускать данного «персонажа» нельзя и, представившись журналистом, желающим написать о современном священнике, напросился в попутчики. Но вместо храма батюшка привез меня… к воротам тюрьмы. Как оказалось, он — отец Николай Могильный — опекает Бучанскую и Коцюбинскую колонии (это в городской черте Киева).

Закон Божий и закон воровской

— Для священника служить в зоне — сплошное удовольствие, — начал свой рассказ отец Николай. — Ведь если уж зэки приходят к Богу, то основательно. Есть, конечно, и «залетные», но их мало.

— А им-то что за интерес в церковь ходить?

— Во-первых, ты не «на бараке», а «при деле». На зоне каждый хочет иметь свой «шуршик» (чем-то «шуршать», чтобы его не дергали). Это статус. Значит, что ты хоть в чем-то компетентен. Но тех, кто по-настоящему в церковь приходит, сразу видно. Один парнишка год ходил, а на исповедь — никак. И еще оскал у него такой свирепый был. Но я-то знаю, что это защита. На самом деле чем страшней физиономия, тем восприимчивей душа. Я его просто за руку взял и говорю: «Идем на исповедь — сколько можно уже томиться!» Он мне: «А вы меня ментам не сдадите?» — «Да куда тебя еще сдавать — у тебя и так максимальный срок!» — отвечаю. Он рассмеялся и оттаял.

А то зашли как-то двое зэков в храм. Один — сразу на колени. Второго дергает, а тот упирается: «У меня же звезды!» (вытатуированные на коленях звезды означают «ни перед кем не стану на колени» — довольно серьезный статус). А первый ему: «Тут не в падлу!»

Вот так потихоньку общины сформировались — человек 300 из 3000 сидящих. Здесь приобретают элементарные навыки духовной жизни. Трудятся над собой. Лопатят кучу литературы. Они после тюрьмы уже знают, где найти единомышленников, которые помогут социально адаптироваться. Да и сами друг за друга держатся. И в тюрьму на храмовые праздники собираются, и ко мне в гражданский поселковый храм в Коцюбинском приезжают. Последний, правда, — комнатка 20 м2, из которой по воскресным службам просто динамики на улицу выносят.

— Но тем, кто еще не на свободе, ежедневно приходится возвращаться в отряд, живущий по воровским законам…

— Воровской закон ведь тоже в какой-то степени построен на принципах справедливости. Пусть лишь внутри самого воровского сообщества. Конфликты, конечно, не могут не возникать. Но где-то человек смиряется — иначе эта машина его сломает, а где-то я учу поступать в соответствии с наставлениями старицы Тортиллы, которыми она благословляла раба Божиего Буратино (почему тот и пережил века): «Драться надо — так дерись!» То есть бывают ситуации, когда человек просто обязан сохранить таким образом свою личность или защитить ближнего. Иначе в этой среде от тебя Слово Божие никто не примет.

С другой стороны, не очень-то они в отряде и крутятся. Чуть что — бегут храм обустраивать, ремонтировать, расписывать, лишь бы не сидеть в бараке и не лупиться в телевизор. А там ведь и порнуху крутят, и в азартные игры играют, и «чифирят». «Наши» же не только пытаются всячески избежать этих искушений, но даже постятся. В столовой в пост мясо отдают соседям. И через это идет проповедь христианская.

— А стоит ли в тюрьме строго соблюдать пост? И так не рай.

— А вы подумайте о той старухе-матери, которая своему нерадивому сыну консервы на горбу тащит! Она что, сытнее живет на свою копеечную пенсию? В чем твое привилегированное положение? Постись, как все. Многие на свободе не имеют такого питания, горячей воды, тепла.

— А копейку прихожане в церковную казну несут?

— Ни в коем случае! Деньги запрещены на территории тюрьмы.

— Ну хоть бензин администрация оплачивает?

— Они бы рады, да не могут. Церковь ведь у нас отделена от государства. Вообще священник вынужден жить слегка внатяжку. Но он не должен с утра мучиться вопросом, где ему что достать, вместо того чтобы помолиться о каждом из своих прихожан, о благодетелях, о мире всего мира. А тут постоянно ковыряешься в машине — руки стыдно кому показать. Это настоятелю трех-то храмов! Местные богачи ведь не в нашу хатку ходят, а в городские храмы.

Жить внатяжку

— Но храм будет. Беличанская мебельная фабрика взялась за строительство. А еще мне жалованье до 1500 грн. повысили. Плюс матушка доход приносит: шестого родила, так мы за дотационные 8,5 тысячи крышу в доме перекрыли. Теперь ждем очередного пополнения семьи и бюджета.

— А дом здесь же, в Коцюбинском?

— Да. Нам матушкина сестра купила дом общей площадью 64 м2. А мои родители, чтобы отдать долг, сдали квартиру в Дарнице и переехали к нам.

— Итого вас 10 человек на 64 квадратных метрах?

— Уже 10,5, как видите. Но и метров теперь 180. Как-то у меня собрались священники из нашего района, и когда увидели, как мы живем, «напустили» на нас своих благодетелей. Кто кирпичом помог, кто трубами, кто вагонкой. А руководство мебельной фабрики так и заявило: «Батюшка, не стесняйтесь, дадим все, что надо». Но я не наглею — «побираюсь» отходами и «некондицией». А дальше — своими руками.

— Матушка ваша, должно быть, из семьи священника, если пошла с вами на такие подвиги!

— Вот и нет! Матушка у нас из балета. Да еще французского. В 90-х «Молодой балет Франции» собирал по миру перспективных танцоров. И директор их труппы заприметил ее в Киевском хореографическом училище. Она взяла академотпуск и подписала контракт. Но через год решила не продлевать его с тем, чтобы доучиться… и попала в жуткую депрессию. Сами понимаете — из парижской богемы да в нашу тогдашнюю действительность… Это и привело ее в церковь. А за два месяца до получения диплома она училище бросила. Причем уже будучи распределенной в Национальную оперу, где под нее даже кое-какой репертуар готовили.

— Очень тяжело быть верующей и оставаться в балете, — подключилась к интервью матушка Виктория. — До сих пор, когда попадаю в театр, холод идет по коже, потому что знаю все эти закулисные интриги… Когда я уже вовсю терзала себя подобными сомнениями, меня как раз готовили в Варну на конкурс. Тут я растянула связки. И восприняла это как знак. А через некоторое время мне женщина одна предложила пойти в отдел внешних церковных сношений экскурсоводом по лавре для иностранцев. Там мы начали часто видеться с Николаем, тогда студентом семинарии…

— Судя по количеству детей, это была ваша последняя работа?

— Да, они у нас идут почти каждый год. Сашеньке 9 лет — она занимается в клубе боевых искусств «Пересвет». Восьмилетнего Васю возим в Ирпень на волейбол. Нике — 7. Соне — 6. Обе ходят на рисование и в «Пересвет». Четырехлетний Тихон и двухлетняя Ева пока дома.

— Тихон при деле, — заступается батюшка. — Еву «пасет», чтоб конфеты не таскала. А то иногда находим ее только по ножкам, торчащим из ящика стола на кухне. Меня, кстати, тоже пасти не мешает — падок на современные экзотические соусы. Хотя, думаю, если упаковочку съесть и умереть, то мощи останутся нетленными — столько консервантов там.

— Батюшка, и, наконец, терзающий меня вопрос. Православный священник и рок-музыка — не смущает ли вас это сочетание?

— Смущает. Но мы ведь не в вакууме живем и детей растим, а в определенном культурном пространстве. Местами очень даже красивом. А там, где красота, — там Бог. Человек не может в одночасье стать святым. И должна быть какая-то отдушина. У меня это даже не музыка, а подводная охота. Как только матушка видит, что я начинаю к мелочам цепляться, сразу же: «Папа — на охоту!» Это, наверное, единственная жена в мире, которая мужа экипирует (список у нее всегда наготове) и выпроваживает. Я тут же звоню ребятам: «Центр» дал «добро»!» — и мы срываемся.

Освящая грех

— Судя по всему, и вы не из потомственных священников?

— Церковный порог я переступил только после армии. Когда призывался, на дворе была нищета последних месяцев Союза. А «дембельнулся» в дикий капитализм. Мои дружки стали кто бизнесменом, кто бандитом, а чаще — совмещали. Ну и я с ними начал «крутиться», жить на широкую ногу. Но со временем заметил, что ложь и подлость постепенно становятся обыденными и в кругу друзей. И испугался — понял, что если весь мир будет таким, он просто не сможет существовать.

Как-то я сильно опоздал на вечеринку, когда уже все было выпито. Пришлось сидеть трезвым. И вдруг я увидел бесов. Воочию. Причем за каждым из моих друзей. Описать их не могу — они были какими-то эфемерными, но я видел, что это не друзья мои сквернословят и похабничают, а бесы все за них делают. Попросту глумясь над своими «подопечными». Мне вдруг открылось, что мы себе не принадлежим, какими бы самостоятельными и независимыми себе ни казались.

Я решил покаяться. Написал целую «хартию» своих грехов. И когда вышел из лавры после исповеди, то не знал, где я, — на небе или на земле и как жить дальше. Даже не мог говорить. За каждым произнесенным словом мне виделось собственное тщеславие (тогда я это называл «понтами»). И я просто разучился связно разговаривать. А ведь и в школе, и в техникуме (механико-металлургическом) сочинения писал на пятерки. Всегда был острословом и душой компании. А теперь несколько месяцев не мог ни одну мысль сформулировать. Родители думали, что я с ума сошел.

И тут сосед предложил мне работу в Киево-Печерской лавре. Там трудились наемные сварщики, маляры, сантехники и т. д. Ну, подворовывали, понятно. А меня как единственного верующего считали стукачом. И всячески пакостили. Сколько раз я сдерживался, чтобы не набить кому-нибудь физиономию! Особенно прорабу (он больше всех допекал меня). Да и силенки были — 7 лет спортом занимался. Но я уже знал, что сильный не тот, кто может врезать, а тот, кто может не врезать. Хотя это было настолько нелегко в этом коллективе — до умопомрачения, что это можно даже назвать моим скромным христианским подвигом.

А потом так случилось, что в очень тяжелой ситуации для того самого прораба я единственный пришел ему на выручку. Он был ошарашен — кого он только ни просил помочь, но никак не меня! Через пару дней он мне уже дочь в жены отдавал и трехкомнатную квартиру с «Мерседесом» в придачу. Я ответил, что будь она верующей — нет проблем. А так я от этого «добра» и сбежал-то в монастырь. Тогда он говорит: «Все, я иду к ректору лаврской семинарии — ты должен быть священником!»

Я спросил у своего духовного наставника о. Михаила Бойко: «Как же я могу быть пастырем, если за мной такая жизнь греховная»? А он мне отвечает: «Если ты свой опыт освятишь, то много пользы принесешь. По словам апостола, «в грехе этом пострадав сам, можешь искушаемым помочь». А еще о. Михаил сказал: «На третьем курсе женишься, будет у тебя жена на пять лет младше и семеро детей». Я тогда рассмеялся.

А пока прораб отпустил меня готовиться к вступительным экзаменам, и я сдал их на «отлично». Было это в 1994-м. Но, как оказалось, с прошлой жизнью я не порвал — все мои старые друзья независимо друг от друга стали прихожанами храма в Коцюбинском. Совершенно разными путями Господь возвратил их мне.